Кристина

Я купил машину, в которой угорел прошлый хозяин. Зимой на трассе она заперла меня и включила печку на максимум.
Эта машина пахла не бензином и старым велюром, как положено двадцатилетней «Ауди». Она пахла застоявшейся, сладковатой тишиной. Тот специфический, едва уловимый душок, который остается в квартире, где долго лежало тело, прежде чем его нашли.
 
Я купил её за бесценок у дерганого мужичка с бегающими глазками. Ему жгли руки ключи, это было видно.
 
— Отличный аппарат, — тараторил он, не глядя на меня. — Немецкое качество. Кузов оцинкованный, движок — миллионник.
 
— Что с ней не так? — прямо спросил я, разглядывая идеальный, темно-зеленый кузов.
 
Мужик запнулся.
— Прежний хозяин... он это. В гараже уснул. Зимой. Завел погреться и... ну, ты понимаешь. Угорел. Машина три дня молотила, пока бензин не кончился. Но ты не бойся, химчистку сделали, все проветрили.
 
Я был циником и прагматиком. Мне нужна была надежная машина за копейки, а мертвецы меня не пугали. Я забрал «Ауди».
 
Первую неделю все было идеально. Тяжелый, плавный ход, монументальная шумоизоляция. Я чувствовал себя как в танке, отрезанным от суеты внешнего мира. Только этот запах... Он не выветривался. Порой, особенно по вечерам, мне казалось, что на заднем сиденье кто-то есть. Это было не визуальное ощущение, а давление воздуха. Словно там сидел кто-то тяжелый и очень усталый.
 
Кошмар начался в конце ноября, когда ударили первые серьезные морозы.
 
Я возвращался с дачи. Дорога была пустой, темной лентой, разрезающей заснеженный лес. До города оставалось километров тридцать. Внезапно стрелка температуры двигателя поползла вверх. Я чертыхнулся и свернул на обочину, чтобы дать мотору остыть.
 
Заглушил двигатель. Вынул ключ из замка зажигания. В салоне повисла плотная, ватная тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающего металла.
 
Я посидел пару минут в темноте, глядя на пляшущие снежинки в свете фар. Стало зябко. Пора ехать.
 
Я вставил ключ, повернул. Стартер крутанул, двигатель мягко заурчал.
 
И тут началось.
 
Сначала раздался звук центрального замка. Четыре тяжелых, металлических щелчка, прозвучавшие как приговор в этой тишине.
 
Щелк-щелк-щелк-щелк.
 
Я дернул ручку двери. Заперто. Я нажал кнопку разблокировки на водительской двери. Никакой реакции. Кнопка была мертвой.
 
— Что за черт... — пробормотал я, пытаясь опустить стекло.
 
Электростеклоподъемники не работали.
 
А потом включилась печка.
 
Не просто включилась. Вентилятор взвыл на максимальных оборотах. Из дефлекторов ударил поток воздуха. Не теплого. Раскаленного.
 
Я потянулся к блоку климат-контроля, начал крутить ручки, тыкать кнопки. Бесполезно. Экранчик показывал максимальную температуру — «HI», и вентилятор продолжал нагнетать адский жар.
 
Я попытался заглушить машину. Повернул ключ влево.
 
Двигатель продолжал работать.
 
Я вытащил ключ из замка. Бросил его на соседнее сиденье.
 
Мотор ровно, монотонно гудел, словно издеваясь. Тахометр показывал две тысячи оборотов.
 
Паника — холодная, липкая — начала подниматься из желудка к горлу. Я был заперт в герметичной немецкой капсуле посреди зимнего леса. И эта капсула решила меня сварить.
 
Прошло пять минут. Температура в салоне поднялась до невыносимых значений. Я стянул пуховик, потом свитер, оставшись в футболке, которая тут же прилипла к мокрой спине. Пот заливал глаза. Воздух стал сухим, обжигающим легкие.
 
Тот самый запах — сладковатый, тленный — усилился многократно. Теперь к нему примешивался запах раскаленного пластика и старой пыли, вылетающей из воздуховодов.
 
Мне стало трудно дышать. Не только от жары. Казалось, что воздух в салоне стремительно заканчивается.
 
Я начал колотить в стекло кулаками. Бесполезно. Немецкий триплекс, крепкий, как броня. Я пытался выбить его ногами, лежа на спине поперек сидений. Ни трещины.
 
Я чувствовал, как сознание начинает плыть. Навалилась тяжелая, свинцовая сонливость. Хотелось просто закрыть глаза и уснуть.
 
«Вот так он и умер», — пронеслось в голове. — «Тихо. В тепле. Просто уснул».
 
Машина не просто сломалась. Она воспроизводила сценарий. Она проживала свою травму заново, и я был необходимым реквизитом.
 
Я посмотрел в зеркало заднего вида. Оно запотело от жары. Но сквозь мутную пленку мне показалось, что на заднем сиденье сгущается тень. Плотная, темная масса, от которой исходил тот самый запах смерти. Я физически ощущал чужое присутствие, чужую тоску и желание забрать меня с собой в этот бесконечный, жаркий сон.
 
— Нет, — прохрипел я. Горло пересохло. — Я не хочу спать.
 
Я понимал, что у меня осталось минут десять, не больше, прежде чем я потеряю сознание от теплового удара и нехватки кислорода.
 
Мне нужно было остановить сердце этой твари.
 
Двигатель. Ему нужен воздух и топливо. Я не мог добраться до бензобака. Я не мог открыть капот.
 
Но я был внутри. Я был в ее «мозгу».
 
Я сполз вниз, в пространство для ног переднего пассажира. Там, под бардачком, должен был быть блок предохранителей.
 
Жара здесь была еще сильнее. Пластик панели обжигал руки. Я сорвал декоративную крышку.
 
Передо мной были ряды разноцветных пластиковых флажков. Я не знал схемы. У меня не было времени искать, какой из них отвечает за бензонасос или блок управления двигателем.
 
Я начал рвать их все подряд.
 
Пальцы скользили от пота. Я выдирал предохранители, ломая ногти, рыча от отчаяния и злости.
 
Погасла подсветка приборов. Отключилась магнитола, которая до этого молчала. Но печка продолжала выть, и двигатель работал.
 
Я добрался до больших, силовых реле. Они были горячими.
 
Я схватился за самое крупное, черное реле. Потянул. Оно сидело плотно.
 
Я уперся ногами в пол, закричал и рванул его на себя с такой силой, что, кажется, повредил связки в плече.
 
Реле выскочило с сухим треском.
 
В тот же миг вой печки оборвался. Наступила оглушительная тишина.
 
И через секунду двигатель чихнул и заглох.
 
Я лежал на полу, хватая ртом раскаленный воздух, не в силах поверить.
 
Я попробовал ручку двери.
 
Щелк.
 
Дверь открылась.
 
Я вывалился наружу, прямо в сугроб. Ледяной, колючий снег обжег разгоряченную кожу. Я зарылся в него лицом, жадно глотая морозный, чистый воздух, пахнущий хвоей, а не смертью.
 
Меня трясло — от холода, от пережитого ужаса, от адреналина. Я отполз от машины метров на десять, боясь, что она снова оживет.
 
«Ауди» стояла темная, тихая, мертвая. Пар поднимался от ее кузова. Мне показалось, или сладковатый запах стал слабее, словно что-то покинуло салон вместе со мной?
 
Я не знаю, сколько я пролежал в снегу. Потом встал, шатаясь, надел свитер и куртку, которые выбросил из салона.
 
Я пошел пешком. Я шел два часа, пока не увидел огни заправки.
 
За машиной я вернулся на следующий день с эвакуатором. Я не садился внутрь. Я смотрел, как ее грузят на платформу, и чувствовал только брезгливость и страх.
 
Я продал ее перекупщикам через день, за полцены, ничего не объясняя.
 
Я жив. Но теперь я езжу только на каршеринге или такси. И каждый раз, садясь в чужую машину, я первым делом принюхиваюсь. И никогда не блокирую двери. Потому что я знаю: иногда вещи помнят больше, чем нам хотелось бы. И некоторые воспоминания могут убить.
 
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.