Юношеская любовь хрупкая штука - от пельменей с кониной скопычивается

Когда я была юна и наивна, одна подруга позвала на ристалище.
 
Я сидела дома, читала умную книжку и не помышляла о внешнем мире, зато у подруги в попе было даже не шило, а целый колчан стрел. И очень ей полюбилось водиться с ролевиками, а поскольку она всегда желала мне добра, то забронировала для нас обеих место в какой-то палатке в отдаленных лесах. Десять дней, комары, туалет налево от медвежьей берлоги, еловые иголки в каше из топора. Сказала, что мне дадут спальник, а с меня всего-навсего максимально аутентичный костюм мирной поселянки века эдак двенадцатого-пятнадцатого. Там не строгий дресс-код, сильно придираться не будут.
 
- А когда выезжать? – спросила я.
 
- Через четыре дня, - ответила подруга.
 
Мема с пингвином тогда не было. Но раз люди уже ждут, я решила поехать.
Костюм поселянки сделала из всего малонужного, что нашла в мамином шкафу. Решила, что раз буду жить не на средневековом городище, а в палатке, то и синтетический бархат сойдет. В конце концов, на тушенку я уже скинулась, так что извольте и позвольте.
 
Лесные сожители уставились на мое рукотворчество неодобрительно, но я распустила волосы, взяла гитару – и дальше пошло отлично. Бородатые мальчики с длинными волосами перестали бурчать и сказали, что поселянок в таких одеждах весело гоняли бы с вилами, но в качестве ведьмы и целительницы я подхожу, возражений нет.
 
Пара дней в лесах прошла неплохо. А потом на закате в нашем лагере возник Он – рыжеволосый синеглазый черт, с тыла укрепленный двуручным мечом. Представился: Зигфрид. Я похолодела от мысли, что это сокровище может достаться не мне. Даже руки задрожали. Сокровище улыбалось, казалось, всем девушкам подряд, но на меня смотрело как-то скучающе, будто я не длинноволосая сладкоголосая лесная ведьма, а три бобра в дождевике.
 
И вот картина маслом: я у костра надрываюсь под гитару «вот твой лук, вот твои стрелы, теперь куда хочешь мчи» - а он берет за руку постороннюю девицу и так проникновенно смотрит на нее, будто уговаривает не скидывать с себя одежду прямо сию минуту. Козел ты, Зигфрид.
 
Мне ни до, ни после этой встречи не хотелось так безраздельно владеть каким-то человеком. Но что я могла? Правила приличия, вдолбленные в меня филологической тетушкой, не позволяли никаких активных действий, и даже смотреть на предмет страсти не следовало, чтобы не выглядеть гулящей. И я вытирала слезы, стоя у маленькой осинки, пока откуда-то из темноты раздавался хрипловатый ненавистный заливистый хохот и ответное хихиканье.
 
И вот день на пятый возвращалась я из соседнего палаточного лагеря в наш. Для имитации средневековости следовало не только срезать с одежды бирку «маде ин туркиш», но и пробираться к родной палатке через «подвесной мост»: у нашего лагеря была приличной (около метра) глубины яма, и через нее перекидывали доску. А на этот раз доска оказалась как-то сдвинута, я ступила – и полетела вниз. Я издала крик натираемой на терке мандрагоры – не от боли, которой не было вовсе, а от обиды и ярости. Мало того, что сердце раскололось на тысячу кусочков, так еще и юбку запачкала землей.
 
И тут вдруг к яме подлетел Зигфрид и на руках вынес меня на поверхность земли-матушки. «Милая, хорошая, тебе больно? Потерпи», - приговаривал он.
 
Стоит ли говорить, что травма моя моментально оказалась едва-едва совместимой с жизнью? Я жалобно скулила и красиво так откидывала ножку в сторону – мол, держите меня семеро, какая боль, какая боль… Зигфрид пробежался по всем лагерям в поисках доктора и чуть ли не волоком притащил какого-то мужика, не успевавшего за перебиранием мускулистых ног моего героя.
 
Следующие три дня я показательно страдала и тайно целовалась со своим обретенным сокровищем за палаткой. Целоваться мне нравилось, а изображать жертву судьбы – вообще нет. Но, похоже, это был самый безошибочный способ заинтересовать такую героическую персону, для которой женщины делились на доступных простолюдинок и прекрасных дам, которых надо спасать.
 
Когда сроки, отведенные ристалищу, закончились, и надо было разъезжаться по домам, мой герой уговаривал побыть с ним в ближайшем маленьком городке еще хотя бы несколько дней – его друг там живет и даст нам свой дачный домик.
 
- Но у меня совсем нет денег, - печально сказала я. – На что жить?
 
- У меня тоже нет, но это не проблема, - бодро возразил избранник. – Еду мы добудем! Сдадим твой билет, а на эти деньги купим у цыган пельмени с кониной – между прочим, недорого и вкусно. А домой я тебя доставлю автостопом…
 
Прекрасные дамы на такое не соглашаются. Я почувствовала, как из глубины моего глупого трепещущего нутра кто-то решительный вытаскивает эту занозу под названием «влюбленность». Цыгане, конина, автостоп… Слишком дорогая цена за этого рыжеволосого красавца. В вагоне я пела под гитару «эта книга пропахла твоим табаком» и делала трагический взгляд. Товарищи понимали, что у лесной ведьмы разбито сердце и предлагали терапевтический горячий чай, а попутчики приносили пирожки с яйцом и шоколадки.